Сайт украинского движения Прогрессивного Иудаизма

ТРА`УР (эвел; со времен Талмуда также авелут; до похорон —анинут). В библейский период у евреев, по-видимому, были распространены траурные обряды, характерные для народов Ближнего Востока в ту эпоху. На некоторые из них Библия накладывает запрет; так, в знак скорби по умершему запрещается наносить себе физические повреждения, в том числе выдирать волосы. В книге Левит (19:27,28; 21:4) содержатся запреты в знак траура удалять волосы по окружности головы (см. Пеот), отрезать край бороды, заниматься самобичеванием и делать татуировку. В напутствии кохенам (Лев. 21:4) подобные траурные обычаи называются «осквернением имени Всевышнего», поскольку они связаны с идолопоклонством. Тем не менее, запрещенные Торой обычаи бытовали среди евреев, что вызывало негодование пророков (Ис. 3:24; Иер. 16:6; Ам. 8:7; Миха 1:18).

Некоторые траурные обычаи, также распространенные среди народов Ближнего Востока, в Пятикнижии и Пророков книгах считаются допустимыми (Быт. 37:34; II Сам. 1:11; 3:32; 13:32; Иех. 26:16). Так, человек, получавший известие о смерти, разрывал на себе одежды и, облачившись в рубище, восседал на земле. Скорбящий посыпал голову прахом и не стриг волос (Лев. 10:6; Исх. 13:45); было принято, чтобы утешающие приготовляли ему тризну, подавая вино и принося хлеб (Иер. 16:7; Иех. 24:17, 22; II Сам. 3:35). При погребении устраивалась церемония, включавшая оплакивание усопших, иногда профессиональными плакальщицами, поминальные речи — миспедим (см. Хеспед; Быт. 23:2; I Сам. 25:1; II Сам. 3:35), траурные элегии (см. Кина; Ам. 5:16; Иер. 9:16; II Хр. 35:25; Иех. 25:32; I Сам. 25:1; 3:31). Во время похорон было принято воскурять благовония (Иер. 34:5; II Хр. 16:14). Скорбящие имели обыкновение поститься (I Сам. 31:14; II Сам. 1:12, 3:35). Минимальная продолжительность траурного периода была семь дней (Быт. 50:10), однако многие продлевали траур (30 дней траура о сыновьях Аарона /Числа 20:20; Втор. 34:9/). Большинство траурных обычаев было связано не только со смертью близкого человека, но и несчастьями еврейского народа — разрушением Иерусалима и Храма (Ис. 3:26; 22:12; Иер. 14:3; 31:19).

Траурные обычаи, упомянутые в Библии, сохранились и в талмудический период, однако претерпели некоторые изменения, и к ним прибавились новые. В момент смерти открывали окна в доме умершего и произносили специальную бенедикцию циддук ха-дин («оправдание суда») и разрывали одежды (МК. 15). В Талмуде разрывание одежд — кри‘а — обязательно для всех, кто оказался свидетелем смерти, даже если они не родственники умершего. Члены семьи разрывают свои одежды либо при получении траурной вести, либо при выносе тела, либо при закапывании могилы. Скорбящий по умершим родителям разрывает одежды слева, то есть со стороны сердца, по остальным — справа. Галаха обязывает совершать кри‘а скорбящему по родителям, супругу, детям, братьям, сестрам, а также по любому человеку в знак скорби.

Согласно Талмуду, в траурном периоде выделяют три этапа: первый день, семь дней (шив‘а) и тридцать дней (шлошим). Траур первого дня — анинут — начинается со смерти и продолжается до погребения; скорбящий (онен) освобожден от всех заповедей ритуального характера, в том числе от накладывания тфиллин (МК. 16), ему запрещено носить обувь, пить вино, есть мясо и вообще есть, если он находится в том же помещении, что и усопший. Как и в библейский период, после похорон совершают тризну, то есть се‘удат хавра‘а («утешительная трапеза»; см. Се‘уда), на которой скорбящему подают яйцо — символ законченного цикла человеческой жизни.

После погребения начинается собственно период траура — авелут. Согласно Талмуду (МК. 27, ТИ., МК. 3:1), удел первых трех дней после похорон — лить слезы, а последующих трех — сокрушаться; в течение первых трех дней скорбящий чувствует себя так, будто меч подвешен над его головой, а последующие три дня — будто меч находится в углу его комнаты. Скорбящий облачается в траурные одежды, как правило, черного цвета и не надевает обуви. Через день после погребения ему уже можно накладывать тфиллин и произносить некоторые молитвы.

Скорбящему нельзя семь дней выходить из дому, даже в синагогу (Смах. 6), не принято в течение семи дней траура читать Пятикнижие и Пророков книги, поскольку «свойство Торы — радовать сердце человека» (МК. 26), однако ему пристало изучать книгу Иова и Плач Иеремии, а также законы траура. В первые три дня запрещено приветствовать кого бы то ни было (МК. 16) и отвечать на приветствия. С третьего по седьмой день нельзя приветствовать самому, но можно отвечать на приветствия (МК. 21). Скорбящему запрещено работать даже для собственного пропитания все семь дней траура; только в случае возникновения угрозы голода Талмуд вводит определенные послабления начиная с третьего дня.

Продолжительность траура определяется степенью родства скорбящего по усопшему. Траур по брату или сестре продолжается 30 дней, по родителям — 12 месяцев. В течение всего периода запрещено стричь волосы и следить за своей внешностью — в течение 30 дней для всех скорбящих, а для скорбящих по родителям — без ограничений, до тех пор, пока друзья не начнут убеждать прекратить авелут. Замужней женщине разрешается заботиться о своей внешности после семи дней, чтобы не потерять расположения супруга. Существовал также обычай покрывать голову скорбящего лоскутом ткани в знак скорби (МК. 24 а).

В течение семи дней траура следует навещать и утешать скорбящего (нихум авелим — «утешение скорбящих»). Традиционная формула утешения: «Всевышний утешит вас меж скорбящих Сиона и Иерусалима». Все семь дней траура было принято устраивать трапезы в доме скорбящих, и гости произносили в молитве Биркат ха-мазон специальную бенедикцию Биркат авелим («благословение скорбящих»). После 12 месяцев со дня смерти запрещено утешать скорбящего, чтобы не пробуждать в нем печальных воспоминаний (МК. 21).

Если известие приходит к близким покойного через 30 дней после смерти, то Галаха не обязывает выдерживать полный траурный срок, достаточно кратковременного траура, минимум час (МК. 21).

В постталмудическую эпоху возник обычай заворачивать умершего в особую ткань — тахрихим («пелена», «лоскут»), звада (на арамейском — «дорожная одежда») или одевать в его свадебную одежду и укутывать в таллит. Погребальные одежды нередко готовили при жизни. У евреев Испании было принято изготавливать погребальный саван из дорогостоящего льна.

В еврейских общинах Европы не было профессиональных плакальщиков. В общинах Востока и по сей день существует обычай публичного оплакивания усопших, причем у евреев Марокко скорбящие нередко выдирают себе волосы и раздирают лицо, как это принято у окружающих народов, чем нарушают библейский закон (см. выше).

В писаниях Хасидей Ашкеназ упомянут обычай, согласно которому возвращающиеся с похорон бросали за спину горсть земли или пучок травы. Из-за этого обычая христиане обвиняли евреев в колдовстве: рабби Иехиэль бен Иосеф Парижский (см. Тосафот) объяснил в письме королю Франции, что это символическое действие связано с верой в грядущее воскресение из мертвых. У Хасидей Ашкеназ впервые появляется упоминание о нер-нешама — поминальной свече, зажигаемой в дни шив‘а, иорцайт, Иом-Киппур и т. д.

У евреев Испании в знак траура было принято выплескивать воду из всех сосудов в доме и ставить на подоконник маленький сосуд с водой, чтобы страждущая душа умершего могла остудиться от адского огня. У них же было принято не есть мяса во все дни траура, подобный обычай есть у выходцев из Ливии. Талмудический обычай устраивать трапезы для бедных в доме умершего в течение семи дней траура сохранился только у кочинских евреев; община Цфата устраивала подобные трапезы в субботу траурной недели, выходцы из Йемена — в последний день траура.

Согласно Галахе, в наше время в течение первой недели траура скорбящий может выйти из дому в синагогу только в субботу и праздничный день. В ряде сефардских общин делегация уважаемых граждан провожает скорбящих в канун субботы из их дома в синагогу. В большинстве общин существует обычай особым образом приветствовать скорбящих, приходящих в синагогу (вставать при их появлении, произносить слова утешения).

Обычай отмечать годовщину смерти — иом зикарон («день поминания») или иорцайт (на идиш «годовщина») близкого человека существовал уже в древности: в Мишне упомянут общественный пост в годовщину смерти наместника Гедалии (Шву. 20:1). Во многих ашкеназских общинах по сей день принято поститься в годовщину смерти матери или отца; в большинстве общин в этот день изучают определенные отрывки Мишны, произносят Каддиш и зажигают нер-нешама.

В месяца за три до гибели, в мае 1942 года, воспроизводится разговор двух “дедов”.

“– Я вел правильную размеренную жизнь без потрясений и крутых поворотов, – с удовлетворением дневнике, который Януш Корчак начал писать рассказывает о себе один. – Не курил, не пил, в карты не играл, за девицами не бегал. Никогда не голодал, не переутомлялся, не спешил, не рисковал. Всегда всё вовремя и в меру…

– Я чуть-чуть иначе, – отвечает ему другой. – Всегда там, где достаются синяки и шишки. Еще был сопливым мальчишкой, как уже первый бунт, первые выстрелы. И ночи были бессонные, и тюрьмы столько, что любому юнцу было бы достаточно, чтобы поуняться. А потом война… Пришлось ее искать далеко, за Уральскими горами, за Байкальским морем, среди татар, киргизов, бурят, даже до китайцев добирался… Водку, разумеется, пил, и жизнь свою, а не скомканный банкнот на карту ставил. Только на девчонок вот времени не было… Папирос искурил без счета… И нет во мне ни единого здорового местечка. Но живу. Да еще как живу!” Разговор, конечно же, вымышленный, но черты самого Корчака во втором собеседнике угадываются несомненно. И в тюрьме он не раз сидел, и военным врачом во время трех войн служил, и в Китай его одна из войн занесла. Первый “дед” горделиво упоминает своих детей и внуков.

“– А у вас? Как у вас, коллега?

– У меня их двести.

– Шутник вы, сударь!”

Если Корчак и подшучивал в своем дневнике, то немного над собой. Он никогда не был женат, единственной его семьей до конца жизни оставался созданный им Дом сирот. Вместе со своими детьми он проделал последний свой путь – в лагерь уничтожения. Это доселе невиданное, потрясающее шествие описано неоднократно. Двести воспитанников приюта шли на вокзал по улицам, оцепленным эсэсовцами, стройной колонной, с пением, неся впереди свое зеленое знамя. И во главе колонны, держа за руки двух детей, шел невысокий рыжеватый человек, Старый доктор, Хенрик Гольдшмидт, известный читателям во многих странах мира как Януш Корчак.

По-разному пересказывались легенды, будто немцы “великодушно” предложили знаменитому доктору спасти свою жизнь, покинув детей. Известны свидетельства вполне достоверные: Корчаку задолго до расправы предлагали бежать из гетто, уже приготовлено было даже убежище, где он мог спрятаться, пережить оккупацию.

Обсуждалась целесообразность избранного им самопожертвования. Детей он не спас всё равно, а мог бы еще сослужить службу другим – сирот в мире хватало. Не кончает же самоубийством врач, пациент которого умер от неизлечимой болезни. Он повел себя, говорили некоторые, не как обычный человек – как мученик, как святой.

Я, которого судьба от такого выбора, слава Б-гу, уберегла, который не может всерьез даже сопоставлять себя с этой несравненной личностью, всё же пробую сам мысленно этот выбор к себе примерить. И позволю себе утверждать убежденно: не мученик, не святой, человек обычный, если его душа не извращена, поступить иначе не мог. Разве можно покинуть своего ребенка, когда он болен, когда попал в беду, когда ему угрожает опасность? Отказаться от своих детей, отпустить их на гибель, чтобы самому остаться в живых, – нет, даже представить себе, чем стала бы для тебя твоя дальнейшая жизнь, невозможно.

Ведь двести еврейских сирот, совершавших последний свой путь вслед за Янушем Корчаком, были для него своими.

Мне труднее, признаюсь, представить себе другой, действительно не всякому посильный подвиг, которым оказалась вся жизнь этого во всем обычного, такого же, как мы, человека, – подвиг, который он совершал постоянно, день за днем, в течение многих лет, в самые страшные времена, и не отказался от него до последних мгновений.

Он служил на фронте врачом, работал в больнице, к нему обращались за помощью не только евреи, но богатые, знатные христиане. Другие могли гордиться такой практикой. Он ушел из больницы ради Дома сирот – и записывает в дневнике: “Осталось чувство вины… Отвратительное предательство”. Хотя и здесь он не переставал быть врачом – дети постоянно болели. Поносы, кашель, обморожение, дистрофия, сыпь на коже, – записывает он в дневнике. “Рвота – пустяки”.

“Незабываемые картины пробуждающейся спальни”. Ежедневное измерение температуры, взвешивание, добыча пропитания для детей. Он сажает детей на горшки, моет им головы, стрижет им ногти. Это были его дети.

Между тем попадали они в Дом сирот по-всякому, доктор Гольдшмидт их не выбирал. “Город выбрасывает мне детей, как море ракушки, а я ничего – только добр с ними”. Чаще всего это были дети из бедных, неблагополучных семей, с подорванным телесным и душевным здоровьем, нередко трудновоспитуемые. “У меня такое впечатление, что сюда присылают отбросы – как детей, так и персонала из родственных учреждений”, – с горечью записывает Корчак. Удивительные, новаторские методы воспитания описаны им в знаменитых книгах, но можно иной раз лишь догадываться, чего это ему стоило.

“Пять стопок спирта, разведенного пополам с горячей водой, приносят мне вдохновение. После этого наступает блаженное чувство усталости, но без боли. Ведь и боли он чувствовал постоянно. Но больше боли, ухудшающегося здоровья, больше наваливавшихся одна за другой невзгод пугало его иногда другое: “Вялость. Бедность чувств, безграничная еврейская покорность: “Ну и что? Что дальше?” Ну и что, что болит язык, ну и что, что расстреляли? Я уже знаю, что должен умереть. И что дальше? Ведь не умирают же больше одного раза?” И в другом месте: Существуют проблемы, которые, как окровавленные лохмотья, лежат прямо поперек тротуара. А люди переходят на другую сторону улицы или отворачиваются, чтобы не видеть. И я часто поступал так же… Надо смотреть правде в глаза. Жизнь моя была трудной, но интересной. Именно о такой жизни просил я у Б-га в молодости. “Пошли мне, Б-же, тяжелую жизнь, но красивую, богатую, высокую””. Б-г, видимо, и вправду услышал его молитву – сам Корчак жизни себе не облегчал. Дороже многого стоит это вырвавшееся признание: “И я часто поступал так же”. Но он продолжал смотреть правде в глаза. Под грохот бомб и снарядов, вызывающе надев свой офицерский мундир, ежедневно, ежеминутно рискуя жизнью и презирая опасность, он носится по варшавским улицам, подбирает испуганных, заблудившихся, истощенных детей, поднимает с мостовых раненых. Он добывает им пропитание, обувь, одежду, он стучится в учреждения и частные дома, требуя помощи для Дома сирот – для своих детей, умоляет, кричит, угрожает. Словно царящие вокруг страх и растерянность наделяют его новой, неистощимой энергией. Он пишет обращения к евреям и к христианам: “Исключительные условия требуют исключительного напряжения мысли, чувств, воли и действий. Сохраним же достоинство в несчастье!” Перечитывая эти строки сейчас, в сравнительно спокойные времена, поневоле снова оглядываешься на себя. Чему можем научиться мы, люди обычные, у воспитателя, вся жизнь которого оказалась подвигом, у человека, личность которого несравненна? Если бы хоть вот этому – способности бороться с такой знакомой каждому душевной вялостью, расслабленностью чувств, мысли и воли, способности хотя бы иногда заглядывать правде в глаза. Сам Корчак именно этому учил своих воспитанников – никаких истин им не проповедуя. “Мы не даем вам Б-га, – говорил он, обращаясь когда-то к детям, покидавшим его Дом, – ибо каждый из вас должен сам найти Его в своей душе. Не даем родины, ибо ее вы должны обрести трудом своего ума и сердца. Не даем любви к человеку, ибо нет любви без прощения, а прощение есть тяжкий труд, и каждый должен взять его на себя.

Мы даем вам одно, даем стремление к лучшей жизни, которой нет, но которая когда-то будет, к жизни по правде и справедливости. И может быть, это стремление приведет вас к Б-гу, Родине и Любви”.

Б-же, мог он сказать перед смертью,
Ты дал мне, что я просил:
Жизнь, в которой прожить сполна
каждый день
Было труднее, чем написать
толстый том,
как говорил поэт.
В каждом вмещалось больше,
чем в книге или главе,
Сотни жизней входили в мою,
становились частью моей.
Ты дал мне искать не для того,
чтобы добраться до дна –
Чтоб, углубляясь, спрашивать
вновь и вновь,
Дал понять, что не время делает нас –
его делаем мы.
Жизнь оказывается не коротка –
невероятно длинна.
Верны подсчеты Писания,
я готов подтвердить:
Мафусаил вполне мог прожить
почти тысячу лет.
Б-же, ты дал мне жить, как я хотел,
и даешь умереть,
Выбрав свою судьбу
и не теряя себя.

Молитва

Молитва – мост между человеком и Богом. Поскольку человек обращается к Богу с разными личными целями и в разных состояниях духа, то и молитвы столь же разнообразны по своему характеру и цели. Некоторые молитвы, однако, читаются чаще других, так как они выражают самые простые и общие для всех чувства.
•Молитва размышления: когда человек придается раздумьям о Боге и его воли.
•Молитва поклонения: в которой подчеркивается величие и тайна Бога.
•Молитва благодарения: когда, познав благость Бога, человек облекает в слова молитвы свою благодарность Богу и готовность служить ему.
•Молитва утверждения: которая выражает веру и стремление молящегося.
•Молитва смирения: когда, исчерпав свои силы и возможности, человек перекладывает непосильное бремя на Бога.
•Молитва протеста: когда человек негодует против несправедливостей мира и просит их устранения.
•Молитва поиска: в которой потерянный и смущенный человек стремится отыскать свет и путь, порой даже самого Бога, к которому он обращает свои мольбы.
•Молитва-прощение: в которой человек молит Бога исполнить желания его сердца, направленные на духовные или физические предметы, на его собственное благо ил благо ближнего.
Примеры таких молитв можно найти почти везде: и в жизни, и в книгах.

Богослужение
Человек не просто сам по себе, он еще и член своей общины. Поэтому недостаточно, чтобы он обращался к Богу в уединении; он должен общаться с Богом и как общественное лицо.
Молитва человека как общественного существа и есть богослужение. Богослужение не должно быть непременно публичным, хотя обычно оно носит именно такой характер; в равной мере оно не должно следовать какой-либо заранее подготовленной программе в отношении текста и ритуала, хотя почти всегда это бывает именно так. Всякая молитва или обряд и есть богослужение, если они выражают чувства общины или отдельного человека, выступающего от имени общины.
Традиция требует от еврея установления личного контакта с Богом, требует обращаться к Богу всякий раз, когда это подсказывает дух. «Пусть будет так, чтобы человек мог молиться день-деньской**, — говорил с надеждой один из раввинов древности.
Но еврей еще и сын Израиля, частица еврейского народа. Поэтому иудаизм установил даты и сроки, когда еврей должен приходить к Богу в этом своем качестве. Иудаизм сформулировал принципы и идеалы, которые еврею надлежит утверждать в моменты такого общения с Богом, и даже личные чаяния и надежды, которые он должен питать, будучи евреем. Иудаизм пошел еще дальше: он разработал сами слова и ритуальные жесты, в которых все это должно выражаться. Именно так и составлены канонические еврейские молитвенники для будней, суббот и праздников и святых дней: они провозгла- шают основные стремления, обязательные для каж- дого еврея, чтущего Традицию, и для всего еврейства в целом.

Предпосылки молитвы
Как ни высоко Традиция ценит молитву – вернее, именно потому, что она ценит молитву столь высоко, — она требует благоразумного отношения к ней. Чтобы быть действенной, молитва должна быть искренней. Вялое, безжизненное бормотание заученных слов — это не молитва, а пародия на нее.
Чтобы быть действенной, молитва должна основываться на правильных понятиях о Боге и реальности. Это не значит, что молиться эффективно могут только метафизики и теологи. Самый простой человек, обладающий самыми наивными представлениями о вещах, имеет такое же право быть услышанным, а подчас, благодаря своей простоте и чистосердечию, — услышанным даже скорее. Но за всеми ошибочными представлениями должно скрываться здравое понятие — религиозное или нравственное.
Чтобы быть действенной, молитва должна ставить волю Божью выше человеческой, и если они вступают в конфликт, нужно уметь подчинить свои желания Его воле. Молитва всегда должна начинаться с постулата (подразумеваемого или сказанного): «Да будет воля Твоя». И кончать ее нужно всегда мыслью, выраженной в словах, или молчаливой: «И да свершится по воле Твоей».
Чтобы быть действенной, молитва должна быть этичной; не просить того, что противоречит принципу нравственности; не ставить устремлений одного человека выше столь же законных чаяний его ближних или выше надежд всех людей в целом.
Молитва должна исходить только от человека с чистыми руками или от того, кто искренне хочет очиститься. Человек не должен приближаться к Богу, когда в доме его хранится добыча, награбленная у бедных, или искать прощения за грехи с намерением начать грешить снова, когда молитвы будут прочтены.
Молитва должна стремиться к самому высокому и благородному из того, на что способен человек, а не к чему-то меньшему.
И, наконец, чтобы быть действенной, молитва не должна просить о невозможном. В Талмуде приводятся два убедительных примера того, что счита ется злоупотреблением молитвой:
Мужчина, жена которого на сносях, не должен молить: «Да будет на то воля Твоя, чтобы ребенок, которого носит моя жена, родился мальчиком (или девочкой) «. Такая молитва, говорят раввины, лишена смысла, так как даже нерожденный младенец уже является либо мальчиком, либо девочкой.
С другой стороны, продолжают раввины, человек, услыхавший о пожаре, случившемся в его городе в одном из домов, не должен молить: «Да будет на то воля Твоя, чтобы пожар был не в моем доме». И на то есть две причины: во-первых, такая молитва по существу просит о том, чтобы несчастье обрушилось на другого, что аморально, и во-вторых, пожар уже был там, где он был.
Итак, человек не должен молиться о том, чтобы факты перестали быть фактами.

Действенность молитвы
В чем же, согласно Традиции, заключается действенность молитвы?
Помогает ли молитва?
Что Бог отвечает на молитву – это основное убеждение иудаизма. Последователи еврейской религии расходятся во мнениях только по вопросу о том, в какой степени Бог отвечает на молитву; некоторые в этом вопросе являются максималистами или оптимистами, другие, если и не являются пессимистами, проявляют, по крайней мере, осторожность.
Все последователи иудаизма приемлют условия и признают пределы молитвы, которые мы назвали выше. Даже самые оптимистически настроенные понимают, что молитва не заменяет усилий человека.
Нельзя воззвать к Богу, сложить руки и ждать, когда осуществится желание, о котором ты просил Его, — во всяком случае, нельзя тому, кто считает себя верным последователем иудаизма. Человек молится, но и трудится при этом. Больной обращается к Богу, но одновременно – и к своему врачу.
В противном случае, гласит Традиция, он был бы грешен перед своей собственной душой и перед Богом, который наделил врача его искусством, а лекарствам придал их свойства. При должном отношении к молитве она, с точки зрения иудаизма, достигает следующего: Прежде всего — и на этом сходятся все религиозные евреи – молитва освобождает от гнетущих чувств, проясняет смутные мысли, закаляет волю и, в целом, обладает огромной психологической ценностью.
Кроме того, молитва – и здесь тоже существует всеобщее согласие — раскрывает такие глубины человеческой личности, которые без нее остались бы невыявленными, как бы освобождает все ресурсы человеческого духа.
О том, почему молитва обладает такой своеобразной силой, высказываются различные мнения. Одни, более осторожные, считают это естественным и видят в действенности молитвы вполне нормальную реакцию человеческой души на столь неотразимую идею, как идея Бога. Другие гораздо смелее в своих суждениях: они полагают, что, молясь, человек целиком погружается в божественное; это опыт, совершенно выходящий за пределы законов природы и необъяснимый их действием.
Далее, все религиозные евреи согласны, что молитва оказывает воздействие и на вещи, находящиеся вне человека. Но опять-таки существуют разногласияпо вопросу о том, каким образом она воздействует на них. Одни утверждают, что молитва влияет на физический мир только посредством человеческих органов чувств. Другие же настаивают, что молитва соприкасается с действительностью совершенно независимо от человека.
Находятся ли такие максималисты, которые считают, что предела действенности молитвы нет, что с ее помощью можно добиться чего угодно? Здесь мнения тоже расходятся. Одни считают, что молитва должна действовать в границах законов природы, как их формулирует наука, и поэтому нельзя ожидать действия молитвы за пределами этих законов.
Другие, которых можно было бы назвать сверхмаксималистами, утверждают, что природа — это всего лишь орудие в руке Божьей, и поэтому нет ничего невозможного, возможно даже чудо. Ибо, как спрашивается в Библии: «Может ли быть что- нибудь слишком чудесное для Бога?** Теперь должно быть уже ясно, что религиозные евреи придерживаются самых разнообразных взгля- дов на значение молитвы.
Остается только добавить, что традиционалисты, как правило, — максималисты в вопросе действенности молитвы, а большая часть модернистов придерживается более осторожных взглядов.